Его биограф Фрэнк Брэйди указывает, что истерики Фишера на турнирах всегда были нацелены на организаторов, а не на игроков. Ни один из них не жаловался на поведение Фишера, когда тот наконец оказывался за доской. Он был истинным джентльменом. Он никогда не позволял себе никаких «штучек»; Фишер никогда намеренно не пытался отвлечь или побеспокоить соперника. Он строго следовал правилам и требовал того же от других.

Деньги сами по себе имели отношение лишь к статусу и, как всегда, к контролю и превосходству: если ему предлагали пять, он хотел десять, если предлагали двадцать, требовал пятьдесят. Возможно, его нежелание ставить свою подпись под контрактами вырастало из страха потерять столь важный для него контроль. Каким-то образом реальная значимость происходящего не относилась к материальной стороне дела.

В прессе Фишера неизменно описывали как высокомерного,

Он говорил об этом постоянно и настолько откровенно, что краснели даже американцы. «Меня интересуют только шахматы и деньги», - заявил он журналисту итальянской газеты «Corriere dйlia Sera». Его вечные требования денег были еще настойчивее в Европе, где подчеркивание финансовой заинтересованности считалось неприличным и вульгарным. Взвешивая предложенные городами-кандидатами призовые фонды за матчи претендентов с Таймановым, Ларсеном и Петросяном, Фишер заявил, что ехать надо в тот город, который

В ответ на упреки, как это часто бывало, что участники турнира должны играть на его условиях, Фишер мог бы вполне справедливо заметить, что именно его участие привлекает такое внимание публики; если зрителей не сдерживать, они вплотную окружили бы его столик. Пресса хотела иметь снимки не Смыслова или Геллера, не Петросяна, Ларсена, Олафссона или Портиша, а только Фишера - фотографы начинали за ним охотиться, как только он прибывал на турнир, и не отставали до самого отлета.

В требованиях